Интервьюер: Жанет Худайбердиева-Амбуева
- Уташ Борисович, здравствуйте.- Добрый день.
- Наш журнал посвящен культуре и традициям Калмыкии. Честно говоря, мы не могли представить наши первые выпуски журнала без разговора с Вами, человеком, который буквально по крупицам восстанавливает и защищает историю нашего народа. При подготовке к нашей встрече я с интересом изучала Ваши работы, диссертации и статьи. В частности, ваша диссертация «Калмыкия в период революции и Гражданской войны 1917–1920 годов» заставила меня по-новому взглянуть на наше прошлое. В этой работе Вы отмечаете, что в советской историографии сложилась определенная тенденция замалчивания неудобных фактов. Считаете ли вы, что для науки это некорректно?- Конечно. Дело в том, что советский период — это время господства жесткой политической идеологии. В угоду ей происходили серьезные искажения во многих науках, включая историю. Когда реальные факты не соответствовали картине мира, которую выстраивали партийные идеологи, их либо замалчивали, либо искажали их интерпретацию. В результате общество получало деформированное представление о прошлом. Неправильное восприятие истории ведет к тому, что мы неверно понимаем настоящее и можем совершать ошибки в будущем. Это деструктивное явление, прямо нарушающее базовые методологические принципы науки: объективность, научность и историзм. Это те самые три кита, три философских принципа, на которых держится историческое знание, и идеологическое вмешательство их разрушало.
- Как обстоят дела сейчас? За тридцать лет постсоветской России удалось ли нам избавиться от «белых пятен»?- Здесь следует учитывать, что немало исторических концепций и теорий, появившиеся в советский период оказались абсолютно верными и выдержали испытание временем, другие, наоборот, – не смогли. Однако за прошедшие десятилетия многие исторические концепции, разработанные в советское время на основе тех самых идеологических принципов, глубоко укоренились. Я и сам в студенческие годы учился по этим учебникам и теориям. Признаюсь, было тяжело расставаться со стереотипами, когда я начал осознавать их несоответствие принципам объективности и научности. Сегодня многое удалось опровергнуть, переосмыслить, изменить угол зрения и уточнить факты. Однако значительная часть устаревших концепций все еще остается в силе. Чтобы их пересмотреть, нужен огромный массив новых знаний: необходимо годами сидеть в архивах, искать документы, накапливать факты, перерабатывать и анализировать их. Это сложнейший и тяжелый труд, который под силу далеко не каждому исследователю. Существует и цеховая проблема: если большинство историков годами придерживается старых догм, ученым-новаторам крайне трудно доказать правоту своих выводов в одиночку. Тем более, что новаторы тоже могут ошибаться и выдвигать ложные гипотезы. В этой борьбе мнений главными критериями всегда должны оставаться объективность и опора на реальные источники. Только тогда можно обоснованно менять научные концепции. Резюмируя, скажу так: сделано очень много, но значительная часть вопросов сейчас пребывает в состоянии острых дискуссий, споров и уточнений.
- Получается, что борьба за чистую науку продолжается по сей день. И вот в качестве примера такого глубокого анализа, свободного от старых схем, я изучала Ваши тезисы о причинах кризиса в Калмыкии до 1917 года. Вы называете отсутствие современной системы судопроизводства одной из главных проблем для защиты прав населения Калмыкии. При этом Вы отмечаете, что реформы ожидала лишь малая часть народа — прежде всего зарождающаяся интеллигенция. Большинство же либо не хотело радикальных изменений, либо не осознавало масштаба проблем, либо просто не верило в возможность перемен. Получается парадокс: коренная проблема — суды — существовала для всего региона, но понимало ее меньшинство. Почему же в итоге, как Вы пишете, большая часть народа осталась нейтральной в Гражданскую войну из-за этого «застарелого кризиса»? Означает ли это, что простые скотоводы тоже страдали от бесправия, просто формулировали свой протест иначе, не так, как интеллигенция?- Вы задали очень сложный вопрос, который требует подробного разбора. Прежде всего, отвечая на Вашу реплику, замечу: борьба за чистую науку будет идти всегда. Научное исследование — это вечный путь поисков, экспериментов, проб и ошибок, от которых никто не застрахован. В нашем случае ситуация осложняется тем, что современной исторической науке предшествовал долгий период идеологического давления, но даже без него научные споры неизбежны.
Что касается Гражданской войны и застарелого кризиса, важно понимать: проблема судопроизводства была лишь частью огромного комплекса проблем. Я бы выделил три ключевых узла противоречий в калмыцком обществе накануне революции 1917 года.
Первый узел — это сама система управления калмыцким народом. В регионе действовала так называемая система попечительства. Попечители управляли улусами. Эта система вводилась как временная — до полной ликвидации крепостнических отношений (так называемых «обязательных отношений») между калмыцкими нойонами и податным населением. Реформу по отмене этих отношений затянули в России так же сильно, как и ликвидацию крепостного права в целом. Она прошла только в 1892 году — спустя тридцать лет после общероссийской. Но попечительская система осталась. В России нет ничего более постоянного, чем временное. Эта система закрепилась, хотя она абсолютно не соответствовала укладу жизни скотоводов и не отвечала задачам их развития: чиновники мало заботились об уровне грамотности, культуре или здравоохранении народа.
Главный порок попечителей заключался в том, что они полностью сосредоточили в своих руках все ветви власти. У калмыков существовали сходы — элемент традиционного самоуправления, но их права были ущемлены. Все приговоры сходов утверждались российскими чиновниками. Эти же чиновники контролировали самоуправление, представляли исполнительную власть и одновременно возглавляли суды. Судебная, исполнительная и административная власть слились в одном лице. При этом чиновники, как правило, были пришлыми людьми. В списках чиновников Калмыцкой степи начала XX века мы находим всего двух калмыков: врача Эренджена Хара-Давана и переводчика управления Наймина Бадмаева. Остальные были назначены извне. Вынося судебные решения, они должны были опираться на нормы обычного права («Цааджин бичиг») или законы империи, но на практике судили так, как считали нужным, руководствуясь личными или коррупционными мотивами, а порой и некомпетентностью. Более того, царская Россия была сословным обществом. Дворяне, почетные граждане и купцы пользовались авторитетом, а низшие сословия — простые кочевники, «чернь» — были бесправны. В суде между представителями разных сословий почти всегда побеждала высшая сторона, независимо от справедливости дела. Простые скотоводы знали: судиться с нойоном или зайсангом бесполезно, ты гарантированно проиграешь, в народе даже сложились пословицы об этом. По многим категориям дел решения улусных судов были окончательными — без права на апелляцию или кассацию. Да и большинство кочевников просто не знали о существовании адвокатов, прокуроров или кассационных инстанций. Чиновник единолично выносил вердикт, и за ним никто не следил.
Второй узел проблем — это катастрофическая малограмотность населения. Калмыки — народ со старописьменной культурой. Наша собственная письменность («тодо бичиг») появилась еще в XVII веке, до этого использовалась общемонгольская, а с принятием буддизма — и тибетская. Письменные традиции были глубокими, но проблема заключалась в том, что владел ими ничтожно малый процент людей. Калмыцкую грамоту знали около полутора процентов населения, а русскую — еще меньше. Фактически 98% населения оставались неграмотными. Они не читали газет, научных трудов и вообще не знали, что в стране идут революционные процессы, что политические партии борются за права угнетенных. Существовали и реформаторские партии — кадеты, октябристы, национальные движения, которые пытались защищать права народов мирным путем, через реформы. Но рядовые скотоводы о них ничего не слышали. Складывался парадокс: борьбой за права калмыцкого народа занималась исключительно тонкая прослойка грамотных людей, большинство из которых имели лишь начальное образование. Даже народные учителя, преподававшие в школах, такие как Араши Чапчаев, оканчивали только начальные училища. Получить среднее классическое образование в гимназии, не говоря уже об университете, стоило огромных денег. Для этого нужно было уезжать далеко за пределы степи, практически не владея русским языком. Высшее образование в империи было платным. Талантливым самородкам иногда помогали меценаты. Например, выдающийся общественный и научный деятель Номто Очиров, который первым записал на грампластинку эпос «Джангар» и сохранил для нас голос джангарчи Ээлян Овла, смог стать юристом благодаря поддержке отца своего друга детства — нойона Давида-Церена Тундутова. Иногда обучение оплачивалось за счет общественных капиталов, которые калмыцкие сходы собирали на социальные нужды. Именно так получил медицинское образование доктор Эренджен Хара-Даван. Эта немногочисленная интеллигенция, читавшая прессу, философские труды Маркса и Гегеля, в том числе нелегальную литературу, ясно видела корень проблем и понимала, что регион нуждается в коренных реформах системы управления, образования и здравоохранения.
Здесь мы подходим к третьему узлу — политическому расколу самой интеллигенции. Люди, искавшие выход из затянувшегося кризиса, видели его по-разному. Представители высших сословий, бывшие нойоны и зайсанги (Данзан Тундутов, братья Тюмени, Гаря Балзанов) стремились реформировать управление по общероссийскому образцу, внедрив систему земства. Другие предлагали казачий путь интеграции. А с наступлением революционных событий часть интеллигенции увлеклась уравнительными схемами большевиков. Простые же скотоводы, понимая, что живут бедно и не имеют возможностей для развития, просто не осознавали механизмов, способных изменить их жизнь. Для них бесплатное образование, качественная медицина европейского уровня или театр были за пределами возможного. Они думали, что это обычная, предопределенная жизнь. Когда вспыхнула Гражданская война, народ в массе своей попытался уклониться от нее. Люди не понимали, ради чего идет эта бойня и что они могут в ней выиграть. Тем более что противоборствующие силы, особенно белые, были крайне разнородны: там смешались монархисты, эсеры, кадеты, царил полный идеологический разброд. Народу было невозможно разобраться, кто за что воюет. Нейтралитет продолжался до тех пор, пока война буквально не перепахала калмыцкое общество, пройдя по степи из конца в конец по несколько раз. Когда насилие коснулось каждого — у одного угнали скот, у другого убили брата, у третьего надругались над дочерью или сестрой, — вспыхнула вражда уже на личном, кровном уровне. Только тогда Гражданская война втянула в себя все население Калмыкии, и люди были вынуждены взяться за оружие, выбрав ту сторону, которую посчитали нужной.
- Подводя итог, мы можем сказать, что анализ кардинально меняет взгляд на те события. Я думаю, нашим читателям будет крайне интересно узнать, каков был истинный путь Гражданской войны на территории Калмыкии. Спасибо еще раз.- Этот путь был долгим и драматичным. В данном случае я просто хотел показать палитру взглядов людей накануне Гражданской войны. В ходе самих боевых действий эти взгляды, конечно, менялись, причем неоднократно и в ту, и в другую сторону.
- Вот что для меня удивительно: если мы немного отойдем от темы Гражданской войны, это то, как в разные эпохи историку приходится буквально защищать свой народ. В одном случае объясняя мотивы простых скотоводов начала предыдущего столетия, а в другом — защищая подвиг фронтовиков. Вы бьетесь за честное имя 110-й кавалерийской дивизии уже очень много лет. И когда Вы видите, что научно опровергнутый миф снова всплывает в рецензируемом журнале или в крупном паблике, у Вас не опускаются руки?- Бывали разные мысли. Давайте для начала напомню, что такое 110-я Калмыцкая кавалерийская дивизия. Это национальное воинское соединение, сформированное по постановлению Государственного комитета обороны от 13 ноября 1941 года. Руководство страны решило восполнить острую нехватку кавалерии за счет ресурсов национальных республик. Всего было создано 20 таких дивизий — в Средней Азии, на Северном Кавказе, в Нижнем Поволжье и Среднем Приуралье. Формирование этих частей вызвало колоссальный патриотический подъем, люди стремились служить именно в своих национальных соединениях. Огромным плюсом было отсутствие языкового барьера. До этого мобилизованные калмыки, попадая в смешанные части, часто не понимали команд и инструктажа, из-за чего воевали менее эффективно и несли огромные неоправданные потери. В национальной же дивизии обучение шло на родном языке: бойцам досконально объясняли уставы, тактику, устройство оружия. Это позволяло сражаться с максимальной отдачей. Кроме того, поскольку командный состав тоже в основном состоял из земляков (или русских офицеров, свободно владевших калмыцким), внутри полков сложилась мощная корпоративная спайка — настоящее боевое братство, возникшее еще до отправки на передовую. К сожалению, позже в руководстве страны возобладало мнение, что кавалерия как род войск устарела. Начался процесс их ликвидации. Многие полностью укомплектованные дивизии расформировали в тылу или в пути на фронт. До передовой сумели добраться и вступить в бой всего три дивизии из двадцати, и одной из них была наша 110-я кавдивизия.
Ее первым противником на Дону стало элитное соединение вермахта — моторизованная дивизия «Великая Германия», оснащенная самой передовой техникой. Немецкие документы свидетельствуют о невероятном ожесточении тех боев. Уровень самопожертвования наших бойцов был поразительным. Известен случай, когда офицер, спасая грузовик со знаменами и документами штаба дивизии, сел на коня и с гранатой пошел на немецкий танк. Он погиб, но танк отвлек, и машина успела уехать. Национальный дух сыграл огромную роль. Перед боем старики напутствовали молодых: «Наша дивизия носит имя республики, носит имя народа. И мы не должны его опозорить». За девять месяцев своего боевого пути дивизия испытала и горечь отступления, и радость побед. В ходе одной из наступательных операций наши кавалеристы освободили более 600 населенных пунктов, захватили богатые трофеи и спасли сотни юношей и девушек, которых немцы угоняли в Германию. Это было героическое соединение, которое стало гордостью нашей республики.
Однако еще в годы войны вокруг дивизии стали целенаправленно создавать грязные мифы. Утверждали, будто она проявила неустойчивость, в полном составе дезертировала в калмыцкие степи, а часть бойцов во главе с командиром ушла в банды. Другие слухи гласили, что дивизия перебежала к немцам и составила основу коллаборационистского корпуса. Эти домыслы противоречили друг другу, но преследовали одну цель — очернить участие калмыцкого народа в Великой Отечественной войне. Даже когда принималось решение о депортации калмыков в декабре 1943 года, одним из главных официальных обвинений стала именно эта фальшивка: «Ваша дивизия разбежалась». При этом руководство республики прекрасно знало, что это ложь, ведь дивизия после тяжелейших боев на Дону отступила на территорию Калмыкии, здесь же пополнялась и продолжала сражаться, пока ее не переформировали из-за естественного исчерпания личного состава. Борьба с этими мифами началась еще на фронте — руководство республики писало официальные протесты командованию. После возвращения из ссылки эта тема стала ключевой для многих наших ученых, прежде всего, нашего Калмыцкого научно-исследовательского института языка, литературы и истории (КНИИЯЛИ), а возглавил эту работу первый калмык – доктор исторических наук Мерген Лиджинович Кичиков.
Историческая память — это не память какого-то конкретного, условно говоря, Васи Иванова или Санджи Манджиева. Это память всего общества. И она очень инертна. Она работает путем передачи информации через три, пять, десять рукопожатий. На смену представлений уходят десятилетия.
Честно скажу, в первые годы, когда мы только начинали публиковать архивные документы и монографии и не видели быстрой отдачи, руки действительно опускались. Мы тратили колоссальное количество личного времени, порой в ущерб плановым заданиям института. Казалось, что всё впустую. Но спустя годы пошел мощный обратный отклик. Огромный резонанс в республике получили народные инициативы — например, конные реконструкторские походы по местам боев 110-й кавдивизии. Люди в зной и холод проделывают сотни километров на лошадях в аутентичной форме 1942 года, проводят митинги и концерты. Эффект от таких живых практик коммеморации даже сильнее строгих академических трудов. Мы ведь пишем для профессионального сообщества, а народу нужен живой, осязаемый опыт сопереживания. Чувства у меня двоякие. С одной стороны, как ученый, я понимаю, что массовое сознание крайне инертно, и многие открытия признаются лишь после ухода авторов. С другой, — я счастлив видеть, как быстро наша работа дала всходы в Калмыкии. Я глубоко горжусь тем, что наши исследования вылились в масштабное общественное движение по сохранению исторической памяти.
- Я абсолютно с Вами согласна, защищать историческую правду сегодня приходится на всех фронтах. Но если миф о дивизии — это то, что ранит гордость народа, то депортация и Широклаг — это то, что до сих пор отзывается глубокой, незаживающей болью в каждой калмыцкой семье.Уташ Борисович, Ваша работа о калмыках-военнослужащих в Широклаге — это колоссальный труд, за которым стоят страшные человеческие трагедии: голод, болезни, оборвавшиеся жизни. Когда исследователь годами изучает такие архивы, пожалуй, невозможно оставаться безучастным. Что лично Вы чувствовали, когда пропускали через себя эти судьбы?- Одним словом это сложно описать, я испытывал целую гамму чувств. Первое — это, конечно, горечь. И даже если отвлечься от того, что я калмык, отбросить вопросы морали и этики и включить холодный расчет — эта депортация была абсолютно нерезультативной и непрактичной для страны. Места ссылки были совершенно не готовы к приему людей, что привело к колоссальным демографическим потерям. За первые четыре года численность калмыцкого народа сократилась на треть. Люди массово умирали в вагонах и на местах спецпоселений, причем пик смертности пришелся на 1944 год. Лишь к 1949 году рождаемость у нас стала хоть на несколько человек, но превышать смертность. Понимаете, эти люди погибли просто так, не принеся пользы стране. Останься они в Калмыкии, они дали бы фронту и тылу гораздо больше за счет поставок скота и рыбы. Когда калмыков выслали, рыболовецкий флот на Каспии понес огромные убытки, которые некому было восполнить.
Многие сотрудники НКВД приходили и выселяли людей, не давая времени собраться. Моей родственнице повезло чуть больше: ее отец был на фронте, и офицеры НКВД, зная это, помогли ей погрузить швейную машинку. Приехав в Сибирь, она выжила только благодаря ей — постоянно шила и кормила себя и мать. Но у большинства не было ничего. Родственница вспоминала талантливую девочку Валентину Гаряеву — красавицу, активистку, комсомолку, которая приехала в Сибирь в одном единственном пальто. Калмыков распределяли по колхозам, где выплат приходилось ждать целый год до распределения трудодней. И Валя, чтобы прокормить мать и троих маленьких братьев и сестер, начала продавать это пальто по частям. Сначала отпорола и продала верхний драп, потом подкладку. Зимой она осталась в одном свалявшемся ватине. В конце концов ей пришлось продать и ватин в обмен на картошку. Причем местный житель, который менял картофель, обманул ее — подложил на дно ведра ватник, чтобы насыпать меньше картошки. Этого пальто не хватило, чтобы семья выжила. Валя умерла. Умерли её братья, сестры и мама. И таких трагедий было бесчисленное множество.
У моей мамы в Сибири умерли две родные сестры. А ведь большинство женщин, стариков и детей выжили бы, если бы их отцы-фронтовики были рядом. Но мужчин отправили в Широклаг. Нашей семье повезло: дед был инвалидом войны, его демобилизовали сразу и отправили на спецпоселение к семье. Он приехал в начале 1944 года, нашел работу и смог всех прокормить, хотя двух дочерей все равно потерял. С экономической точки зрения в этой жестокости не было никакого смысла: колхозам и лесхозам Сибири нужны были люди, умеющие работать с лесом, а не степные скотоводы, большинство из которых составляли женщины и дети. Отсюда и главное чувство — глубокая горечь от бессмысленных, напрасных утрат.
- А как Вам удаётся, несмотря на эти чувства, сохранять научную холодность?- Это очень сложно. Историк обязан быть объективным, следовать принципам научности и не поддаваться эмоциям, вызванным сопереживанием или гуманитарными идеалами. Но я не робот, я человек. Я - калмык. Я люблю свой народ и горжусь им. Быть объективным — значит честно излагать факты, не прятать и не затирать «неудобные» документы. Я искренне стремлюсь к этому. Здесь есть важный профессиональный аспект: мы все работаем в едином международном поле исторических источников. Если национальные историки начинают искажать истину в угоду обидам или амбициям, они мгновенно теряют авторитет в глазах академического сообщества, что бьет по престижу всей науки региона. Я искренне горд тем, что калмыцкую историческую школу коллеги из других регионов всегда хвалят за строгое выдерживание принципов научности и историзма. Нам доверяют. И именно это доверие коллег позволяет мне эффективно защищать историческую память о 110-й дивизии и Широклаге. Мне не нужно кричать, за меня говорят верифицированные документы.
Справка от редакции:
Широковский ИТЛ (Широклаг) — исправительно-трудовой лагерь НКВД в Молотовской (ныне Пермской) области, созданный для строительства Широковской ГЭС на реке Косьве. Весной 1944 года по национальному признаку с фронтов Великой Отечественной войны были сняты и направлены туда около 3,5 тысяч военнослужащих-калмыков. Формально они не были заключенными и сохраняли статус рядовых Красной Армии, но содержались в лагерных условиях под конвоем.
- Хорошо, спасибо. Говоря о депортации калмыцкого народа, мы, наверное, не можем не затронуть повесть Алексея Балакаева «Три рисунка», где трагедия ссылки показана через пронзительный образ маленького мальчика. Я думаю, за каждым ученым, за каждым писателем, за каждым журналистом в Калмыкии стоит некий образ трех рисунков. Если перевернуть эти страницы истории лично для вас — какими были «три рисунка», три главных воспоминания или предания о депортации, которые передало вам старшее поколение вашей семьи?- Первый яркий рисунок я уже нарисовал — это трагическая гибель одаренной девочки Вали Гаряевой и ее семьи, у которых отобрали право даже погрузить базовые вещи и продукты, положенные по закону. Они сгорели в ссылке ни за что.
Второй рисунок — это драма Широклага, где беспримерный трудовой героизм фронтовиков был обесценен хаотичными и жестокими решениями руководства страны. Военнослужащие-калмыки выполняли там самые тяжелые строительные работы. Котлован будущей ГЭС находился в граните: породу взрывали, дробили вручную ломами и кирками, а затем на тачках вывозили осколки. Пока мужчин кормили по фронтовым нормам, они держались. Но затем их перевели на тыловой паёк, и люди начали стремительно истощаться. Они выкладывались изо всех сил, честно выполняли приказы и отдавали последнее здоровье. Только за вторую половину 1944 года в лагере от истощения и болезней умерло около тысячи калмыков, а данные за 1945 год нам до сих пор неизвестны. Весной 1945 года выживших ввиду полного истощения наконец демобилизовали и отправили к семьям на спецпоселения.
И самое страшное во всем этом трудовом героизме и издевательствах НКВД — то, что ударный труд оказался напрасным. Строящуюся Широковскую ГЭС планировали запустить на турбоагрегатах, эвакуированных с Лесогорской ГЭС с финской границы. Но летом 1944 года советские войска освободили ту территорию, Финляндия вышла из войны, и оборудование вернули обратно на прежнее место. Новых турбин в стране катастрофически не хватало, их только начали везти по ленд-лизу из Америки. В итоге Широковскую ГЭС запустили только в 1948 году. Получается, людей загубили зря: станцию можно было достраивать спокойно, без надрыва и конвоя, ведь турбины всё равно появились лишь через три года.
Третий «рисунок» — это история моей семьи. Мой дед до войны успел окончить аспирантуру, руководил райОНО и был директором образцовой школы. В ссылке его высокая квалификация спасла семью: его взяли школьным учителем широкого профиля, платили стабильную зарплату, выделили дом и корову. Появился прочный фундамент для выживания. Но он не концентрировался исключительно на благополучии собственной семьи, не стал заботиться только о личной безопасности, а в первую очередь начал искать по Сибири родственников и земляков. Из-за депортации множество детей в нашем роду остались круглыми сиротами. Например, когда у деда умирал кто-то из троюродных или четвероюродных братьев и вся их семья погибала, дед ехал, забирал оставшихся детей и воспитывал как родных. Сегодня их потомки для меня пятиюродные или шестиюродные братья - мы до сих пор близко дружим и общаемся.
Один раз дед поехал в детдом Тюменской области, где находились дети его родной сестры. Забрать двоих он физически не мог и честно сказал старшей девочке-отличнице: «Тебе директор готов дать работу в детдоме на год, у тебя будет жилье и копейка. А младшего брата я увожу с собой». Мы и сейчас общаемся с их внуками.
Был и другой случай, с детьми его племянника — младшего лейтенанта 110-й кавдивизии. Тот дядя погиб страшной смертью зимой 1942 года: он был пулеметчиком и, чтобы прикрыть отступление товарищей, затащил пулемет на стог сена — единственную высоту в степи. Он расстреливал немецкую артиллерию, пока немцы не подожгли стог. Дядя сгорел заживо. Его жена умерла по дороге в ссылку прямо в вагоне, а двоих детей, Мачаевых, сдали в сибирский детдом, изменив фамилию на украинский лад — Мочайбо. Дед долго не мог их найти, но сработал «калмыцкий телеграф». Он характерен не только для калмыков, для любого бесписьменного народа, когда вести с одного края степи в другой передаются очень быстро и без искажений и изменений сути. И хотя к Великой Отечественной войне 78% калмыков стали грамотными, это явление продолжало существовать: когда калмыки видели в Сибири одиноких детей с характерной внешностью, они расспрашивали, чьи они, а затем устно передавали информацию другим калмыкам без малейших искажений. Так весть дошла до деда, он приехал и забрал сирот к себе.
- Удивительно, сколько внутренней силы и мудрости было в старшем поколении, чтобы пройти через это и не сломаться. Сегодня, изучая их опыт и историю, мы тоже ищем свои ориентиры. Уташ Борисович, а где Вы сами находите эту внутреннюю опору и вдохновение?- Во-первых, я настоящий фанатик своего дела. Я без памяти люблю историю. Если бы это не было моей профессией, я бы всё равно посвящал ей всё свободное время как хобби. Моя работа — это моя страсть. Во-вторых, для меня принципиально важно восстановить историческую справедливость в отношении нашего народа, очистить наше прошлое от наносной политической лжи. Кроме того, общая история народа — это один из фундаментальных маркеров национальной идентичности. В эпоху интернета и глобализации традиционная культура неизбежно нивелируется: мы носим одинаковую одежду, стрижемся по одной моде, едим похожие продукты. Язык, к огромному сожалению, тоже стремительно утрачивается, это глубокая боль Калмыкии. В этих условиях именно общая историческая память и осознание себя частью единой судьбы становятся тем стержнем, который позволяет калмыкам оставаться калмыками.
- Хорошо, спасибо. А сейчас я бы хотела предложить Вам небольшой блиц-опрос. Правила просты: короткие вопросы, на которые можно отвечать как парой слов, так и одной емкой мыслью. Первое, что приходит в голову историку. Готовы?БЛИЦ-ОПРОС
- Главное качество, которым должен обладать настоящий историк-архивист?- Объективность.
- Гражданская война в Калмыкии — это была трагедия разделенного народа или неизбежный этап модернизации?- И то, и другое.
- Что для вас сложнее: найти уникальный документ в архиве или написать о нём понятным для людей языком?- В архиве многое решает простое везение: можно искать годами, а можно сразу наткнуться на бесценную стопку бумаг, тут сложности нет, важнее упорство и стойкость. А писать книги — это моя повседневная работа, ремесло. Здесь тоже сложности нет, важнее наличие времени и психологический настрой.
- Продолжите фразу: История Калмыкии — это прежде всего история о...- ...о народах, ее населяющих.
- И последний вопрос: калмыцкий язык через 50 лет — он будет жить в быту или останется только на кафедрах институтов?- Это зависит исключительно от нас, калмыков. Будем за него бороться — он будет жить в быту. Опустим руки — останется музейным экспонатом. Посмотрите на еврейский народ: они не имели государственности тысячи лет и жили в рассеянии. Но они объединились, воссоздали государство и буквально с нуля воскресили иврит, договариваясь о звучании подзабытых слов. Всё исключительно в наших руках.
- Еще раз спасибо за этот увлекательный короткий раунд. Наш журнал только начинает свой путь, и его главная цель — сохранять и популяризировать культуру Калмыкии. На правах ученого, который досконально знает историю нашего народа, какое главное напутствие вы могли бы дать нам, нашему журналу, и молодому поколению?- Прекрасные слова когда-то написал Вениамин Каверин в «Двух капитанах»: «Бороться и искать, найти и не сдаваться».
- Уташ Борисович, огромное спасибо вам за этот глубокий, честный и по-настоящему вдохновляющий разговор! Это была не просто беседа об истории, а настоящий урок мудрости. Для нашего журнала это огромная честь и невероятно сильный старт.